eng | pyc

________________________________________________

РафаЭль
КАНИКУЛЫ

От автора. Эта история - выдумка от начала и до конца. Для меня не будет большим удовольствием обманывать читателя, убеждая его в правдивости моего рассказа. К счастью или сожалению, ничто из описанного здесь не происходило со мной на самом деле, по крайней мере, я предпочитаю так думать.
А теперь, успокоив свою совесть, я возвращаюсь в камеру, где смерть уже притаилась в тёмном уголке и глядит на меня сквозь чёрные зрачки двенадцатилетней девочки.

Она кричала, бедняжка. Звала на помощь, не сознавая абсолютной бесполезности своих действий, плакала и смотрела на меня так, словно я был воплощением всего самого ужасного, что есть на земле. И мне это нравилось, ничего не мог с собой поделать. Кричи, моё солнышко, лей свои сладкие слёзки, милая; я уверен, это лучшее, что умеют делать двенадцатилетние красотки вроде тебя, а они, в свою очередь, лучшее, что есть на этой глупой и уродливой планете.
Всё, видение растворилось, но я знаю, что оно вернётся опять, и особенно не расстраиваюсь. Как же её звали? Я бы хотел, чтобы имя её вплели в эпитафию у меня на могиле рядом с именем моей самой большой любви, если только на могилах осуждённых смертников пишут эпитафии. О своей самой большой любви я расскажу потом, у меня много времени - суд состоится только на следующей неделе, а пока постараюсь понять, как же так получилось, что меня погубила страсть, которой некоторые люди потворствовали долгие годы совершенно безнаказанно. Может быть, они были слишком холодными и расчётливыми, тогда как я утратил рассудок и осторожность, медленно и мучительно загнивая последнюю дюжину лет в куче отбросов, которую принято называть социальной жизнью, силясь понять убогие ограничения свободной человеческой души, что зовутся здесь нравственными ценностями и общественной моралью?
Да, двенадцать лет прошло, что ж, пожалуй, мне стоит поверить в магию чисел, только какая уже разница, чудесное спасение от смерти не предназначается людям, рискнувшим бросить вызов самой жизни. Да и что мне делать там, за этими стенами, когда сильнее нелепого двуногого стада, их глупых чувств, пороков и того дикого мещанского кошмара, называемого обычным человеческим счастьем, я ненавижу самого себя. За то, что предал тебя и свои детские воспоминания о тебе, моя милая Анечка, жизнь моя, кровь моя... Предал, поддавшись самой ужасной и отвратительной из всех своих страстей, послушавшись хитрого и злого демона, что притаился в глубине моих старых снов.
Теперь я стал таким, каким был отец моей мимолётной и одновременно вечной возлюбленной, жестоким чудовищем. Я искалечил жизнь бедному ребёнку, который был виноват лишь в том, что родился примерно двенадцать лет назад с такими же неправдоподобно прекрасными грустными глазками и до головокружения соблазнительной попкой, какие были когда-то у тебя, Аня, ангелок мой...
Вот оно снова возвращается... Плачь, детка, стони, ты правда не знаешь, что я собрался сделать с тобой? Где моя любимая плеть... То, что я рукой тебя сначала отшлёпал, вспоминай, как ласку. До чего сладенькие у тебя грудки... Они почти незаметны, как тонкий запах дорогих духов, и их прелесть оттого в миллион раз притягательнее сексуальности тяжёлого вымени взрослых сучек, которых я последние пару лет истязал с их согласия или просьбы. Твоя попка покраснела, так она ещё чудесней, ещё соблазнительней. Твоё мокрое от слёз солёное личико вкуснее плодов райских древ, которые я навсегда утратил, поддавшись ужасному греху. Плачь же, дай мне напиться горькой росой нового рассвета, это воля умирающей души...
С чего началась моя странная мучительно прекрасная болезнь? Я привык связывать её исток со школьными каникулами; это лето растянулось на двенадцать лет, оно длится до сих пор, и, когда мой труп с отвращением закопают в землю тюремного кладбища, мои каникулы не закончатся.

Часть 1. Приобщение

Мне было всего-навсего тринадцать, когда из привычного процесса познания мира я был брошен в бурлящий океан малопонятных мне страстей и желаний. Лишь позже я осознал, чья кровь питала его воды, и признал их своим домом.
В те далёкие времена я воспринимал всё случающееся со мной, как правомерность, чего бы это ни касалось. Существовало два естественных чувства, на основании которых я делал свой выбор: удовольствие и страх. Часто они приходили одновременно, и тогда я просто позволял им самостоятельно выяснять отношения.
Я закончил седьмой класс, и мои родители решили отправить меня на всё лето в деревню. Это было своего рода наказание за тройки. Тогда я считал, что меня лишают каникул. Теперь же мне очевидно - это были мои первые дни отдыха от всего, к чему меня готовили школа и родители.
В деревне, где мне предстояло провести всё долгожданное лето, жили наши родственники. Целыми днями я играл со своими новыми местными приятелями в игры, названия которых, увы, стёрлись из моей памяти. Иногда между нами случались разговоры об устройстве женского тела и подробностях зачатия, однако в компании я был старше всех, остальных мальчишек данная тема не слишком волновала. Я даже не знаю точно, занимались ли они онанизмом. Я, во всяком случае, находил в этом занятии ни с чем не сравнимое удовольствие и особенно любил это делать в лесу, романтика не была чужда мне.
Однажды я шёл в одиночестве через знакомый лесок с явным намерением предаться рукоблудию, но меня не покидало чувство, что за мной кто-то следит, поэтому я углублялся всё дальше и дальше, надеясь избавиться от преследователя или от чувства, если оно было необоснованным. Солнце только начинало клониться к закату, в это время лес был подобен таинственной необитаемой чаще. Когда мания преследования отступила, я заметил, что зашёл в те места, где никогда не был. Густой папоротник, мох, непримятый ногой человека, это одновременно настораживало и притягивало. Я стал раздумывать над тем, где бы пристроиться, мой напряжённый член чуть шевелился в штанах, предвкушая рукотворный оргазм, как вдруг сквозь зелёную чащу до меня донёсся женский крик. Не "ау", но что-то в этом роде; проклиная лес и его гостей, не дающих человеку спокойно подрочить, я начал пробираться в обратном направлении. Но тут крик послышался снова, и у меня сердце ёкнуло - он напоминал вопли из ужастиков. Все, кто когда-то были подростками, должны понимать, насколько непреодолима в тринадцать лет тяга ко всему непонятному и загадочному. Поскольку ещё не начало темнеть, смелость меня не покидала. Любопытство взяло верх над сомнениями, и, подражая лесным разведчикам, я стал осторожно перемещаться в направлении крика. Ветки жутко трещали под моими шагами, сколь бы аккуратно я не пытался ступать. Медленно я приближался к тому месту, откуда доносились голоса. Теперь кричали две женщины, эти ритмичные крики-стоны были похожи на звуковое сопровождение сцены порки из одного виденного мной фильма. И в самом деле, когда я вышел на возвышенность, откуда можно было увидать небольшую, скрытую в чащобе полянку, моему взору предстала невообразимая для меня картина: пара обнажённых женских тел обвивала стволы двух толстых сосен, как будто страшная тяжесть придавила их к ним. А двое мужчин стегали их кнутами. Я хорошенько протёр глаза и ущипнул себя несколько раз. С такого расстояния деталей я разглядеть не мог, но в самом действе ошибиться было нельзя. Меня не заметили, потому что все были повёрнуты в противоположную от меня сторону, но на всякий случай я прилёг на землю и настороженно выглядывал из-за пенька.
Мне очень хотелось рассмотреть женщин более детально, они действительно были совсем голые, трусики или лифчик я всё-таки заметил бы и с такой дистанции, но ближе подойти было нельзя. Наверное, этим тётенькам там было больно, взвизгивали они неподдельно, но мои жалость и сострадание были подавлены похотью. Уж слишком сильно мечтал я поглазеть на настоящую голую бабу. А тут прямо две, пусть далековато и спиной, так что ни сисек ни лобка не видно, но зато живьём, и эта мысль вызывала у меня лихорадку.
Я резонно сообразил, что раз уж судьба подкинула мне такой подарок (вуайлеризм - страсть, искусственным путём стимулируемая у подростков), то почему бы не заняться тем, ради чего я сюда пришёл? Мой маленький дружок уткнулся носом в сухие иголки, когда я вытащил его на волю. Да, в таком положении дрочить было не очень удобно. А перевернись я на спину - потерял бы из поля зрения голых женщин, что облепили деревья. Пришлось как-то винтообразно изогнуться, чтобы член не тыкался в землю. От волнения я долго не мог кончить, но это лишь продлило моё блаженство. Спустив, я уже хотел потихоньку убираться восвояси, как вдруг бичевание прекратилось, и женщин начали отвязывать. Хоть я только что излился, и возбуждение ушло, мне было жутко интересно посмотреть на голых тёток спереди. Поэтому я только натянул штаны и остался наблюдать.
Женщины рыдали, как героини мексиканских сериалов, пока их отлепляли от сосен. Потом они оказались рядом на коленях, подняли руки за голову, и один из мужчин, взяв плеть с множеством хвостов (как у Карабаса-Барабаса), принялся стегать тётенек спереди по всему телу. Если я правильно разобрал донёсшиеся до меня сквозь прозрачный лесной воздух насмешливые слова, это делалось для того, чтобы очистить кожу от прилипших кусочков коры и иголок. Дрожа всем телом, я наблюдал, как дёргались под ударами плети большие толстые груди. В то время видеомагнитофоны были не так распространены, порнографии я ещё не видел, поэтому двигающееся живое голое женское тело лицезрел впервые. И, чёрт возьми, мне это жутко нравилось. Дружок снова стал проситься на волю, и я взял его рукой.
В тот момент меня волновали только сами женщины, их обнажённая плоть, а то, что их били, я просто не воспринимал. Но, кончив во второй раз, я всё же задумался, что такое там происходит? Вспомнилась не так давно просмотренная "Рабыня Изаура", но это ничуть не прояснило ситуацию. Пока я размышлял, плётку отложили в сторону, второй мужчина расстегнул ширинку, и я с замиранием сердца стал ждать продолжения. Он подошёл к одной из женщин и сунул ей в рот то, что было у него между ног. Как хотелось бы мне быть поближе, чтобы всё рассмотреть! Другой мужчина тоже расстегнул ширинку, но вместо того, чтобы последовать примеру приятеля, что-то сказал второй женщине и отвернулся от неё в сторону. Мне показалось, он собирается помочиться. И действительно, едва заметная с такого расстояния струя дугой пролилась на землю. И тут я увидел что-то такое, что окончательно сбило меня с толку. Женщина подошла на коленях к струе мочи и стала лакать её на лету языком. Мужчина только трепал её за волосы и смеялся.
Мне стало противно, но одновременно новая волна возбуждения охватила меня. Я опят сжал свой замученный пенис в кулачке и начал двигать туда-сюда рукой. Вдруг ветер донёс до меня слова мужчины, чей пенис ездил в женском рту. "Пойди и принеси хорошую хворостину", - сказал он своей даме, отпихнув её от кормушки.
Та встала с колен, жалко тряся ляжками, и (о, ужас!) пошла прямо на меня. Я, будто завороженный, смотрел, как она подходит к холму, на котором я лежал, распластавшись, словно паук. Меня скрывал большой пень, из-за которого я потихоньку выглядывал. Женщина шла, понуро опустив голову и охая, когда шишки впивались в её ступни. Я заметил, что её колени все были в лесных иголках, но она не торопилась отряхнуться. Второй мужчина закончил мочеиспускание, и оба дяденьки следили за своей покорной жертвой, пока та с понурым видом подбиралась к месту, где я прятался. Тётка подходила всё ближе, ей было лет сорок на вид, рыжие волосы в беспорядке падали на её плечи. Огромные околососочные кружки и густая поросль внизу живота намертво приковали мой взгляд. Если бы я не был так ослеплён происходящим и взволнован, возможно, смог бы потихоньку отползти назад и спокойно ретироваться. Но я упускал секунду за секундой, не в силах пошевелиться. Женщина смотрела на молоденькую берёзку, что росла на самом краю бугра, примерно в двух шагах от моего лица, и неумолимо приближалась. Я замер, тётенька, пыхтя, забиралась ко мне, бесстыже качая своими голыми сиськами и неуклюже выпятив задницу. Мне оставалось лишь ждать, что будет. Она не смотрела на меня, выискивая среди ветвей берёзки подходящий прут, но вдруг нога её оступилась, а взгляд скользнул по тому месту, где лежал несчастный подросток...
Я видел, как она испугалась, заметив меня, и выразительно посмотрел ей глаза, шёпотом умоляя не выдавать меня.
- Простите... - зашептал я, - пожалуйста, не обращайте на меня внимания, я сейчас же уйду...
Но тётка вскрикнула и, указав на меня пальцем, запричитала:
- Тут какой-то пацан!
- Сука жирная! - заорал я, вскочил и пустился наутёк. В этот момент я до смерти ненавидел эту толстуху и радовался, что ей так крепко досталось кнутом.
Сделав несколько шагов, я оглянулся и увидел, что один из мужчин уже взобрался по склону и преследует меня. Тут я ненароком зацепился за корень и плюхнулся на землю, разодрав до крови локоть. Но тотчас вскочил и помчался дальше. Скорее всего, я удрал бы, но от страха стал слишком неуклюж, следующий внезапно вылезший из-под земли корень снова поверг меня оземь, и теперь уже преследователь успел схватить меня за ногу, когда я только-только вставал.
Мужчина грубо развернул меня и ударил по лицу обратной стороной ладони. Из носа у меня пошла кровь, я дрожал и чувствовал, что слёзы вот-вот покатятся из моих глаз.
- Что ты тут делал, щенок?
- Ничего... - ответил я, расплакавшись, и обиженно смотрел себе под ноги, - отпустите меня.
- А вот это ты видал? - Мне под нос была всунута здоровая фига, я отпихнул её рукой и тотчас получил новую пощёчину, - а ну, пошли!
Он потащил меня туда, где остался его дружок и эти тётеньки. Проходя мимо той, что обнаружила меня, я с презрением глянул на неё, мне было уже не до её наготы. Тем более что вялое тело сорокалетней женщины быстро лишилась своего очарования в моих глазах. Вторая женщина, помоложе и постройнее, но, к сожалению, с более мелкими дойками, всё ещё стояла на коленях на том же месте, где недавно лакала струю мочи, и с интересом смотрела на меня. Впервые я видел в женском взгляде столько равнодушной холодности к ребёнку. В тот момент обида пересилила во мне страх, я подавил в себе слёзы и даже пытался сопротивляться, если мужик начинал тащить меня чересчур грубо.
Один мужчина держал меня, а другой рывком стянул мои штаны. В таком виде меня привязали к дереву, к одному из тех, что недавно служили опорой для бичуемых тел, мне казалось, что я чувствую запах женского пота. Тётку снова послали за прутом. Понимая, что сейчас произойдёт, я стал грозиться, что всё расскажу родителям.
- Ты вряд ли когда-нибудь их увидишь, щенок, - засмеялся дяденька. От испуга я проглотил язык.
Толстая стерва принесла прут, и меня начали сечь. Это было ужасно, дома меня никогда не били, тем более розгами. Боль пронзала мой тело, а хуже всего был стыд. Я дёргался и стонал, потом перешёл на крик, от слёз у меня перед глазами всё поплыло.
Не помню, сколько ударов я получил, но когда порка закончилась, мой зад полыхал пламенем, а всё тело ныло от жёстких объятий сосны.
Меня отвязали, но спутали мне руки и ноги верёвкой, посадив на землю рядом с женщинами. Я смотрел на их голые прелести почти равнодушно.
- Отпустите меня, я никому ничего не расскажу, - взмолился я, когда отчаяние стало в горле сухим комом.
- Ну да, конечно, - усмехнулся один мужик, - только мы уж как-нибудь без твоих подсказок решим, что делать с тобой.
- Предлагаю его убить и закопать здесь, - злобно сказал второй, оскалившись мне в лицо. Я не понял, что он издевается, и стал громко ныть и причитать. Я придумывал разные клятвы, убеждая их не убивать меня. Вдоволь натешившись спектаклем, дяденьки резко приказали мне заткнуться. Потом один из них взволок меня на плечо (он был здоровым и мускулистым), и вся компания двинулась прочь. Болтаясь за спиной мужчины, я чувствовал, как кровь стекает мне голову, сзади плелись их дамы, вскрикивая от крапивы или острых палочек, на которые они наступали босыми ногами.
Через пять-десять минут мы подошли к лесной дороге. Я никогда не был в этих местах. Один из мужчин пошёл вперёд, туда, где виднелась бежевая "Волга", а мы остались ждать. Меня скинули на землю, но убежать я со связанными руками и ногами, естественно, не мог. Пока я терзал себя мыслями, а не позвать ли мне на помощь, мужчина вернулся с сумкой. Там оказалась женская одежда, в которую его приятельницы стали облачаться. Кроме этого он принёс пару тряпок, одну мне засунули в рот вместо кляпа, избавив меня от размышлений на тему крика "Помогите!", другой завязали глаза.
Потом меня опять подняли в воздух и понесли к машине. Я сразу почему-то думал, что меня положат в багажник, и пытался представить, как мне там будет, но меня кинули на пол в ногах заднего сиденья. Там сидели женщины, и я чувствовал, как они, смеясь, располагали поудобней на мне свои ступни. До чего же я ненавидел их тогда! Как радовался, вспоминая жестокий кнут и визгливые крики жертв!
Мы ехали долго, полчаса, а то и больше. Хотя, возможно, мне так только показалось, слишком уж неудобной была моя поза. Потом машина остановилась, все вышли, и меня выволокли наружу. Проверив, не снялась ли повязка с моих глаз, меня понесли в какой-то дом. Я слышал, как скрипнула дверь, потом заговорил какой-то мужчина, наверное тот, что отворил дверь изнутри. Меня внесли в комнату, посадили на стул, сняли повязку с глаз и вытащили кляп.
В помещении стоял полумрак, наверное, за окном же начало темнеть, к тому же оно было плотно занавешено.
В комнате меня оставили одного, я уже хотел потихоньку распутать свои верёвки, но через пять минут вошли дяденьки, которые привезли меня сюда. В руках одного из них была резиновая дубинка, другой стал снимать ремень. Я ещё не успел сообразить, что происходит, а меня начали пороть. Били по чём попало, я выл и ревел во весь голос. Меня потащили в другую комнату. Там не было никакой мебели и окон, она представляла собой абсолютно пустую коробку. Возле одной из стен я увидел тех женщин. Они снова были абсолютно голые и стояли на коленях. Но я не успел полюбоваться на их прелести. Дверь закрыли изнутри на ключ, а меня развязали и тоже раздели догола. Потом продолжили избивать, гоняя по всей комнате. Такая потеха жутко нравилась моим мучителям, они хохотали, отшвыривая меня один другому и протягивая по спине ремнём или дубинкой.
Как-то ненароком я заметил, что правая рука каждой женщины находилась между ног и двигалась. Я видел, что им нравится наблюдать за моими страданиями и унижением. Не знаю, почему, но в тот момент я испытывал куда больше ненависти к ним, а не к мужчинам, которые меня били. Резиновая штучка переносилась особенно тяжело. Я не мог вдохнуть от боли после удара ей, скоро я перестал кричать, забился в угол и только хныкал.
Истязатели решили, что с меня хватит, выключили свет и ушли вместе со своими бесстыжими стервами, закрыв дверь на ключ и забрав мою одежду. Какое-то время я продолжал лежать, скрючившись в углу, от каждого движения моя спина начинала страшно болеть.
Теперь я понимал, что, наверное, чувствовали в плену у немцев партизаны Великой Отечественной, о которых мы читали на уроках литературы в школе. Время остановилось, темнота вокруг меня стояла непроницаемой стеной, я чувствовал лишь прохладную поверхность угла комнаты, приткнувшись к которой я лежал.
Сказать, что мне было страшно, это не сказать ровным счётом ничего. Содрогаясь от жути, я думал о том, суждено ли мне когда-нибудь увидеть маму и папу, которые в городе ещё даже не подозревают, что их сына похитили. А двоюродная тётка, у которой я жил в деревне, что она будет делать, когда я не вернусь вечером? Боль от побоев потихоньку проходила, я стал думать о побеге. Я буквально видел, как бросаюсь в ноги первому кто зайдёт сюда, вылетаю пулей из дома и бегу, бегу, бегу... Постепенно это перетекло в беспокойный сон, а когда я проснулся, то с удивлением и ужасом обнаружил, что остался в страшной чёрной комнате, и мне сильно хочется в туалет по-маленькому.
Сразу я хотел отойти подальше (темнота делала комнату огромной и бескрайней) и помочиться прямо тут, но я вспомнил про резиновую дубинку, и мурашки поползли у меня по коже. Поэтому я отыскал дверь (по неясному свечению щели) и стал в неё стучать. Скоро пришёл один из моих мучителей и щёлкнул выключателем. От яркого света у меня закружилась голова, я зажмурился.
- Простите, мне надо в туалет, - проговорил я и добавил, - по-маленькому...
Мужчина выволок меня в тут комнату, где с моих глаз снимали повязку. Там сидел какой-то незнакомый дяденька постарше, ему было, наверное, сорок пять, и тётенька, та, что постройнее. Теперь она была одета в лёгкое платье и сидела на полу у ног мужчины.
Унизительным было то, как на меня надели собачий ошейник, и женщина повела меня на поводке "на прогулку". Мы вышли из дома, в тёмном небе мерцали звёзды, вокруг не было никаких признаков других домов. Я видел, как злорадно дёргала тётенька поводок, и в душе проклинал её, не понимая, как может женщина быть такой безжалостной к ребёнку. Я помочился, стыдливо отвернувшись от неё. А она смотрела на меня с презрением. Тогда я вспомнил, как лакала она струйку одного из мужчин, и это наполнило меня ответным злорадством. Вырываться и убежать было трудно, и, честно сказать, решимости у меня в тот момент не было, побои делали своё дело.
Когда я вернулся в пустую комнату, меня вдруг стали бить снова. На этот раз порол меня один дяденька и использовал для этой цели длинный кнут. Так что ему и бегать за мной не надо было, стоял себе посреди комнаты и махал им. Вскоре я опять забился в угол, дёргаясь от хлёстких обжигающих ударов. Ужаснее всего было то, что я понимал - мои муки не закончились и в любое время могут начаться снова. И действительно, до утра меня ещё несколько раз приходили истязать, включая свет и прерывая мой хлипкий беспокойный сон. Женщины больше не заходили смотреть и мастурбировать, но я и так уже утратил чувство стыда, его затмили боль и страх. Садисты использовали разные предметы: хлыст, трость, ремни, плети. Появлялись то вдвоём, то по одному.
Последний раз это случилось, когда мне уже дали выспаться. Не знаю только, как я смог заснуть, тело горело от боли. Проснулся я сам и долгое время обдумывал то, что со мной произошло. Потом робко постучал в дверь, мне опять хотелось помочиться. На этот раз меня отвели в уборную, а потом снова отходили ремнём по заднице. Хотя она вся и без того была покрыта синяками или красными полосами.
Я устал плакать и сносил избиения молча, что-то во мне изменилось за ту ночь. Дом и родители стали казаться сном, а побои и темнота - реальностью.
Но моим мучениям неожиданно для меня пришёл-таки конец. После заключительной порки ремнём мне принесли какую-то одежду (мою забрали, наверное, чтобы она не напоминала мне о доме). Штаны были великоваты, но я с удовольствием их надел. Меня отвели в какую-то новую комнату, где усадили на стул возле письменного стола. На меня смотрели серьёзные, но не жестокие глаза человека лет сорока пяти, которого я уже однажды здесь видел. Знаком он сказал своим приятелям оставить нас одних.
- Ну-с, молодой человек, - проговорил он, словно доктор, к которому меня привели на приём, я думал, он спросит "на что жалуетесь?", но от него последовало:
- И как вам тут нравится?
Я решил, что лучше говорить правду, тем более, что этот мужчина не делал мне ничего плохого, поэтому осмелел и произнёс:
- Простите, но мне не нравится, когда меня бьют.
Дяденька за столом посмотрел на меня как-то неожиданно одобрительно, что меня немного успокоило, и поучительно промолвил:
- Значит, не нравится? И, наверное, ты не хочешь, чтобы это продолжалось впредь?
Я отрицательно помотал головой.
- Хорошо, - мужчина пожал плечами, - всё зависит от тебя. В твоём возрасте мальчики должны слушаться старших дядей, а за неповиновение их наказывают, это нормально.
Я сказал, что дома меня никогда не били, и спросил, в чём таком я провинился, что всю ночь меня так жестоко истязали.
- Ты сам ответил на свой вопрос, - улыбнулся дядька, - за эту ночь ты оптом получил порцию воспитания, которую недодали тебе родители. Твоя дерзость и своеволие должны были быть наказаны. Ты исправился хоть немного?
Поёжившись, я ответил, что полностью исправился, и попросил не бить меня больше.
- Ну конечно, ты ведь мужчина! - Мне показалось, что дяденька издевается, но, пожалуй, он говорил серьёзно. - Как тебя зовут?
- Артур, - ответил я.
- А меня Виктор Степанович. Будем знакомы. Ты, наверное, хочешь узнать, что тебя ждёт в ближайшем будущем?
- Да, если можно...
Виктор Степанович зажёг сигарету и сказал, затянувшись дымом:
- Могу тебя заверить, что всё зависит от твоего благоразумия. У нас здесь неплохая компания, тебе понравится. Судя по тому, что ты подглядывал в лесу, тебе по вкусу такие вещи, так что могу тебя поздравить, отныне ты каждый день будешь с ними сталкиваться.
- Скажите, - я терял терпение, - а меня скоро... отпустят домой?
Дяденька нахмурился, но потом довольно мягко ответил:
- А вот об этом пока забудь. Найти тебя здесь - не найдут, а отпустим мы тебя тогда, когда посчитаем нужным. Так что давай больше не будем к этому возвращаться. Ладно?
Мне оставалось лишь утвердительно кивнуть. О побеге я не думал, вспоминая порку и надеясь своей вежливостью и покладистостью добиться более дружелюбного ко мне отношения.
- А теперь ты должен доказать что ты мужчина, - сказал Виктор Степанович и нажал какую-то кнопку у себя на столе. Спустя минуту в комнату вошла та самая женщина, что ночью выводила меня на поводке. Сейчас на ней были лифчик и юбка. Шла она босиком. Увидев меня, женщина удивлённо глянула на мужчину.
- Артур, это Люба, жена Игоря, точнее Игоря Алексеевича, который тебя вчера словил. Сейчас тебе предстоит её выпороть.
- Но господин!.. - ошарашено запротестовала женщина, с презрением поглядывая на меня.
- Заткнись, - грубо оборвал её Виктор Степанович. Потом он встал и извлёк откуда-то кожаную плеть. Плётку он протянул мне и сел в кресло, сложив руки.
Я робко держал в руке этот непривычный для меня предмет, не решаясь глянуть в глаза тётеньке, которая по возрасту почти годилась мне в матери.
- Ну, чего ты ждёшь, действуй! - строго произнёс Виктор Степанович, - она будет тебя слушаться, поверь мне.
Последние слова он выделил интонацией и жестоко посмотрел на Любу. Та опустила голову. Я не питал никаких добрых чувств к этой женщине, отчётливо вспоминая унижение, которому она подвергла меня ночью. Однако, воспитанное во мне, как и во всех советских детях, более-менее почтительное отношение к старшим, не давало мне освободится от скованности и сделать то, чего от меня хотят.
- Так, малыш, запомни то, что я тебе сейчас скажу, - нравоучительно и как-то злобно сказал Виктор Степанович, взяв меня за подбородок, - либо ты - либо тебя, третьего не дано. Докажи сейчас, что ты мужчина, иначе мы наденем на тебя женское платье и будем постоянно пороть, как этой ночью.
Воспоминание о страданиях, которые я перенёс за ночь, заставили меня вздрогнуть. Я решился и сказал женщине:
- Пожалуйста, станьте на четвереньки и поднимите платье.
- Болван! - вспыхнул Виктор Степанович, сверкнув на меня глазами, - кто же так приказывает? Представь, что это твоя рабыня, твоя вещь, зачем называть вещь на "вы"?
- Стань на четвереньки и подними платье, - поправился я, но голос мой был недостаточно уверенным. Женщина не шевельнулась, она уставилась в пол перед собой и не поднимала глаз. Я глянул на Виктора Степановича, и, понимая, что время вот-вот истечёт, и меня превратят в живую игрушку, набрался храбрости и злости, живо вспоминая свою ночную прогулку в туалет. Я не совсем понимал, что делаю, когда мои пальцы вцепились в бюстгальтер Любы и стащили его с её кругленьких сисек. Женщина удивлённо охнула и попыталась закрыться руками. Она смотрела то на меня, возмущённо и злобно, то на Виктора Степановича, запуганно и обиженно.
Я, чувствуя, что надо продолжать, дал её пощёчину, причём, совершенно интуитивно. Изумлённо я смотрел, как Люба опустила руки, и её дыньки свободно заколыхались. Облизнув пересохшие от волнения губы, я схватил их обеими руками и начал сжимать, чувствуя, что мой пенис готов порвать штаны, хоть те и были на несколько размеров больше моего. Вспомнив о том, чего от меня ждут, я потянул женщину на землю, сжав в руке пучок её светлых, крашенных волос.
Люба упала на четвереньки, и я повторил своя приказ. Теперь, когда барьер был преодолён, мой голос зазвучал куда внушительнее. Конечно это был неокрепший голос подростка, но какой-то эффект он произвёл. Женщина задрала руками свою юбку, так, что её ягодицы и прикрытая полоской трусиков половая щель оказались на виду. У меня во рту стало совсем сухо, а в висках стучала кровь. Забыв о своих страхах, я залез рукой под полоску материи, зажатую между половинок задницы Любы, и стал исследовать её вульву. Этот момент мне не забыть, ещё совсем недавно я был смертельно перепуган и избит, с тоской думал о том, что жизнь моя подходит к концу, а теперь я благодарил судьбу за возможность не только увидеть женские прелести, но и потрогать их. Сбывалась самая смелая подростковая мечта, я воспрянул духом и решил оправдать надежды, возложенные на меня Виктором Степановичем.
Женщина ойкнула, когда я с размаху ударил плетью её и без того уже вдоль и поперек исполосованные ягодицы. Я бил, наслаждаясь новым для меня чувством. С каждым взмахом плети всё больше забывал правила, навязываемые мне с раннего детства родителями и воспитателями. Во мне просыпалась жажда власти, свободы делать, что хочу, я был потрясён униженностью тридцатилетней женщины, стонавшей у моих ног.
- Довольно! - произнёс вскоре Виктор Степанович, - ты свободна, Люба.
Тётенька поднялась и стала поправлять на себе одежду. Когда наши глаза встретились, я не прочёл в них больше ни презрения, ни злобы, они были пусты. Лишь дверь за Любой закрылась, я услышал:
- Молодец, Артур, ты быстро учишься.
Виктор Степанович забрал у меня плеть и продолжил:
- Только не думай теперь, что ты стал взрослым. Подтвердив свою половую принадлежность, ты заслужил преимущество перед женщинами-служанками, но не перед нами. Люба и Валя - жёны соответственно Игоря Алексеевича и Владимира Николаевича. Причём, они не только их жёны, но и рабыни, если ты понимаешь это. Конечно, многое тебе незнакомо и странно, но ты привыкнешь. В этом доме мы сейчас живём впятером, ты шестой. Скоро к нам привезут молоденьких женщин, которых надо будет обучать искусству быть рабынями. Это подчас не просто, но всегда интересно. Хочу тебя обрадовать, тебе предстоит принимать самое активное участие в их воспитании. Пару дней потренируешься на Валентине с Любой. Они бывалые, с ними проще. Вопросы есть?
Меня поразили все эти вещи, о которых говорил Виктор Степанович. Я отгонял от себя мысли о том, что меня уже, наверное, разыскивает вся деревня. Успокаивая совесть тем, что я пленник и ничего не могу с этим поделать, я мечтал о голых женщинах, о том, чтобы заставить их трогать мой член, заставить их сосать его...
- Вопросы есть? - повторил Виктор Степанович, нахмурившись и выводя меня из состояния прострационной мечтательности.
- А чем я буду заниматься всё остальное время?
- Смотреть порнографию, - ответил дяденька без тени улыбки и, жестом указав мне следовать за ним, вышел из комнаты.

Моя жизнь в этом загадочном доме началась с боли, и продолжалась, насквозь пропитанная этим чувством. Только теперь уже побои доставались мне редко, иногда чтобы я проявлял побольше уверенности в выполнении того, чего от меня хотят, иногда, когда я осмеливался нарушить правила. А так, боль, окружавшая меня, принадлежала уже не моему телу, а телу несчастных жён хозяев дома. Со временем я начал думать, что подобные отношения между супругами - обычное дело, и, вспоминая дом, спрашивал себя, порол ли отец маму?
Почти всё время я находился в одной и той же комнате, где меня разместили мои похитители. Там стоял телевизор, и каждый день мне приносили одну-две новые видеокассеты. Иногда боевики, иногда скучные заумные фильмы, в которых также было полно насилия и грубости. Перевод был пиратский, "с зажатым носом". Я быстро научился пользоваться видеомагнитофоном - в Советском Союзе такие устройства считались редкостью, и он вместе с телевизором были моими единственными развлечениями, пока я находился в своей комнате. Среди видеокассет действительно порой попадались порнушные, часто без сюжета, но с неотъемлемой долей избиения женщин и насилия над ними. Сначала побои и истязания в этих фильмах только мешали мне возбудиться, но вскоре я с необычайным энтузиазмом начал предаваться рукоблудию, просматривая эти видеокассеты. Я не знаю почему, но Виктор Степанович сразу предупредил меня, что за онанизм полагается наказание. Когда меня заставали, мой зад расплачивался за удовольствие члена. Но воздерживаться от мастурбации, когда в тумбочке под телевизором хранилось несколько часов настоящего траха, было выше моих возможностей. Я искренне не мог понять, зачем мне дают возможность смотреть порнографию, запрещая при этом дрочить.
Еду мне в комнату приносили женщины. В таких случаях они были одеты, как настоящие служанки. Позже я узнал, что это для них была самая привычная одежда.
Почти каждый день, по вечерам, я участвовал в своеобразных ритуалах. Меня учили сечь тёток по заднице, по грудям и по спине. Объясняли подробно, как и что делать, никогда не мог подумать, что искусство порки требует особых знаний. Я научился обращаться с розгами, ремнём, щёткой, специальной лопаткой, хлыстом, тростью, скакалкой, единственное, что никак не давалось мне, это кнут. В одном из подвальных помещений дома стоял манекен, на котором я ежедневно тренировался наносить удары кнутом.
Первый урок, если не считать испытательной процедуры в кабинете Виктора Степановича, о которой я уже рассказал, заключался в десяти ударах ремнём по толстенькой попке Валентины. На другой день мне позволили пощупать и отшлёпать её зад ладонью. Потом я сёк розгами Любу. Уже спустя пять-шесть дней эти процедуры превратились для меня во что-то рутинное, и если бы рука моя не начала твердеть в бичевании, а жертвы не стали вопить во время моих сеансов, я вполне мог бы относится к подобным ритуалам так, как мы относимся к чистке зубов.
Я не сразу заметил, что характер мой начал меняться. За какую-то неделю из впечатлительного ранимого подростка я превратился в твёрдого и жестокого мальчишку, вроде тех хулиганов, которые когда-то ловили меня по дороге из школы и отбирали деньги. Люба и Валя уже смотрели на меня, как на господина, хотя и относились с меньшим почтением, чем к своим мужьям и Виктору Степанович, который, пожалуй, был главарём всех их шайки, уже хотя бы потому, что этот дом принадлежал ему.
Однажды случилось то, о чём я так долго мечтал, но не смел попросить своих пленителей. Как всегда, примерно в семь вечера, Игорь Алексеевич зашёл в мою комнату, чтобы проводить меня к остальным. Я услышал, как поворачивается ключ в замке двери, и поспешно натянул штаны (как раз в тот момент я был занят просмотром нового фильма). Может быть, Игорь заметил мой выпирающий из-под штанов член и виноватый вид, но не стал обращать на это внимания. Мы пошли в экзотически обставленную большую комнату, где проходили все игры с жёнами-служанками. Я, как всегда, сел на свой стул и ждал указаний. Посреди комнаты стояли Валя и Люба. Они были одеты почти одинаково: кружевные трусики, лифчик и пояс с чулками (как многие женщины в сексуальных сценах просмотренных мной видеофильмов), только Люба была во всём белом, а Валя в чёрном. Женщины стояли, склонив головы, я заметил, что они как-то особенно виновато себя чувствуют.
- Ну что, грязные лесбиянки, как вас наказать? - спросил Виктор Степанович, пошлёпывая по своей ладони хлыстом, который постоянно в такие моменты держал при себе. Кто такие лесбиянки я знал, и понял, в чём именно провинились нерадивые жёны.
- Выпорите нас хорошенько, - почти в один голос произнесли Валя и Люба, не поднимая глаз.
- Этого недостаточно, вы уже имели предупреждение, - строго возразил Виктор Степанович. - Почему вы занимались этим? Мужья вас мало сношают?
Виктор Степанович с улыбкой глянул на Игоря и Владимира.
- Нет, нет, они отлично трахают нас! - заговорили женщины, но я понял, что они лукавят.
- Что делали эти сучки, когда их застали? - спросил Виктор Степанович у своих приятелей.
- Валя лизала клитор Любе, а та совала в её манду вибратор, - ответил Владимир Николаевич.
- Что же, с Валентины и начнём, - хозяин дома встал с кресла и подошёл к столу, на котором, как обычно, были разложены различные диковинные предметы и орудия порки. Он взял тоненький хлыстик с какой-то маленькой гибкой лопаткой на конце и подошёл к Вале. По его приказу та опустилась на колени и, открыв рот, высунула язык. Виктор Степанович начал шлёпать её по высунутому языку этой штучкой на конце хлыста. Женщина инстинктивно втягивала язык в рот, но всё-таки возвращала его назад, подставляя под удары.
- Это тебе за то, что лижешь что попало, - приговаривал экзекутор. Тем временем Владимир принёс пустую бутылку из-под шампанского. Вале было приказано сесть на корточки и налезть влагалищем на горлышко бутылки. Женщина это сделала, не переставая держать рот открытым, чтобы её язык получал своё наказание. Сначала она спустила с попки трусики, потом нащупала горлышком своё отверстие и уверенно присела.
- Глубже налезай! - приказал Виктор Степанович, видя, как нежно служанка толкает в себя горлышко бутылки, - любишь чувствовать в себе разные большие предметы, так действуй, а мы посмотрим.
Когда горлышко влезло целиком, Игорь подхватил Валю под руки, а её муж взял женщину за ноги так, чтобы та опиралась лишь на бутылку. От боли Валя убрала язык, чем вызвала гнев хозяина дома, слёзы текли ручейками по её щекам, когда твёрдая толстая бутыль под тяжестью тела растягивала её отверстие. Виктор Степанович стянул вниз её лифчик и начал хлыстать груди, не щадя сил, тётенька плакала навзрыд и говорила, что она никогда больше не будет заниматься любовью с женщинами. Я видел, как половина толстой части бутылки скрылась в ней, и удивлялся размерам её влагалища. Мой пенис в штанах увеличился до небывалых размеров, первый раз вечерний сеанс содержал что-то кроме битья.
Наконец Валю оставили в покое, если только покоем можно назвать унизительную и неудобную позу. Женщину поставили на колени, её голову и руки просунули закреплённые вертикально колодки, вроде тех, какими сковывали рабов и преступников на Востоке. Толстый зад с зажатой в щели огромной бутылкой смотрел на меня.
Мужчины принялись за вторую провинившуюся. И тут меня ждал неожиданный сюрприз, о котором я уже упомянул.
- Раз ты предпочла женщину, то недостойна спать с мужчиной. Разве что сперва ублажишь этого мальчика, - произнёс Виктор Степанович, показывая на меня, - он накажет тебя, а потом ты сделаешь ему минет.
Мне предложили самому выбрать, чем сечь Любу. С того дня, когда я впервые ударил её в кабинете Виктора Степановича, прошло достаточно времени, и женщина привыкла к моей руке. В качестве орудия наказания я выбрал скакалку.
- Отлично, тем более, что ты будешь сечь её до крови, - сказал хозяин дома, потом перевёл глаза с меня на Игоря, тот кивнул. Люба тихонько заплакала, она знала, что не в силах помешать тому, на что дал согласие её супруг.
- По чему мне её бить? - спросил я.
- По заднице, колошматить в кровь её сиськи ни стоит, - ответил Виктор Степанович.
- А можно тогда её поставить в ту же позу, что и Валю? - предложил я, складывая скакалку пополам.
- Разумеется.
И вот, две женщины стояли на коленях, унизительно зажатые в колодки одна напротив другой. Неудавшиеся любовницы несли заслуженное наказание.
Я с удовольствием освободил от трусиков многострадальную попку тётеньки. Вид её кучерявой щели всегда возбуждал меня, хоть мне впору было к нему привыкнуть. Размахнувшись скакалкой, я ударил мягкие полушария женского зада. Как меня учили, бил я сначала не очень сильно. После десятого удара Люба стала громко вскрикивать, тогда я стал лупить её ещё больнее. От жалобного воя у меня внутри всё сжималось, временами мной снова овладевали сомнения, но я продолжал бить, всё сильнее и сильнее... Скакалка оставляла вспухшие багровые следы, но крови ещё не было.
Первый раз женщина так сильно орала от моих ударов. Почти охрипнув от крика, бедняжка рвалась в своих колодках, бешено дёргая алым задом. Я отгонял прочь все мысли и механически наносил удары. Наконец на пересечении нескольких полос кожа порвалась, и я заметил крошечные капельки крови.
Отбросив скакалку, я почувствовал, как сильно устал. Мужчины проверили наличие крови и одобрительно кивнули мне. По их разрешению я обошёл Любу спереди и, став на колени возле её головы, расстегнул свою ширинку. Мой член, успевший обмякнуть за последние минуты порки, когда я сам боялся того, что делаю, снова стал расти. Дрожа от предвкушения, я сунул его в услужливо открытый рот женщины, когда мои пальцы коснулись её лица, я ощутил, что всё оно мокрое от слёз.
Она божественно сосала мой член. Впрочем, мне было не с чем сравнивать. К сожалению, я кончил почти сразу и впервые в жизни не увидел после этого своей спермы. Когда я достал пенис изо рта Любы, с головки всё было чисто слизано.
- Артур, доставь такое удовольствие моей жене, - услышал я за спиной голос Игоря Алексеевича, - пописай ей в рот. Она это любит.
Мне не слишком хотелось в туалет, но я излил всё, что было у меня в мочевом пузыре в покорный женский ротик. Во время этой процедуры она продолжала лобзать мой маленький съёжившийся отросток своим языком, отчего тот опять вырос. Я оставил свой пенис в её губах и кончил снова.
- Иди в свою комнату, Артур, - сказал Виктор Степанович после этого, Владимир проводил меня. Выходя, я заметил, как Игорь неистово сношает жену, потирая её окровавленный зад. И в этот момент, сам не знаю почему, неожиданно, легко и просто я почувствовал, что счастлив.

С тех пор, как мой неопытный член узнал, что такое женский рот, я возненавидел онанизм. Не то, чтобы впредь я гнушался им, нет, по-прежнему даже запрет не мог мне помешать, но каждый день я просыпался, вспоминая податливую тёплую влажность ротовой полости Любы, её подвижный язык. К несчастью для меня, дальнейшее обучение было лишено таких особенно приятных моментов, за исключением двух-трёх раз. Меня явно не баловали.
Каждый день в этом доме был похож на предыдущий: завтрак, видео, уроки бичевания, обед, видео, вечерняя порка служанок, ужин, видео, сон. Я привык к тому, что Валя и Люба рабыни, словно в этом ничего необычного. Поскольку они были единственными женщинами в доме, у меня стало складываться впечатление, что слова "женщина" и "рабыня" - синонимы, это происходило неосознанно, и, скорее всего, под влиянием моих собственных наклонностей, в которых я тогда ещё не отдавал себе отчёта. Однажды я даже приказал Любе раздеться, когда она принесла мне еду. Хоть не сразу, но она повиновалась, я обнаглел ещё больше и хотел заставить её сосать мой член, но тут появился Любин муж. Он немного удивился, но не стал злиться, а напротив, рассмеявшись, дружески похлопал меня по плечу. Только меня всё равно за это потом выпороли, потому что приказывать служанкам такие вещи без указания взрослых мужчин мне не разрешалось.
Примерно через три недели, в самом начале июля, моя жизнь в этом доме изменилась. Как обещал когда-то Виктор Степанович, я начал участвовать в воспитании новеньких рабынь, и это сильно отличалось от того, что я проделывал с Любой и Валентиной.
Забегая вперёд, расскажу то, что мне впоследствии удалось узнать о Викторе Степановиче и его друзьях. Не знаю, как и когда они познакомились, но все трое были прирождёнными садистами. У них были жёны, разделяющие вкусы мужей и гармонично дополняющие супружескую ячейку в качестве мазохисток-рабынь. Но домашние утехи, даже в полном составе, не приносили им того удовольствия, о котором они мечтали.
Виктор Степанович организовал специфическую школу для воспитания женщин-рабынь. Для Советского Союза это кажется просто неслыханным, но стоит вспомнить, что некоторые люди в то время и здесь имели огромную негласную власть, что позволяло им заниматься практически чем угодно, не боясь суда или огласки. Для меня это в определённом смысле было спасением, потому что иначе я едва ли смог бы покинуть когда-либо этот дом живым после всего, что видел в нём.
"Ученицы", попадавшие сюда на воспитание, как правило, не были случайными жертвами вроде меня. Некоторых приводили собственные мужья-тираны, что платили немалые деньги за то, чтобы из их жён сделали настоящих невольниц, беспрекословно подчиняющихся каждому слову супруга. Других Виктор Степанович находил через знакомых врачей. Я узнал, что есть женщины, страдающие нимфоманией в сочетании с мазохизмом. Они много лет страдали от половой неудовлетворённости, и психолог (сексопатологов тогда, пожалуй, не было) в течение нескольких недель входил к ним в доверие, медленно вытягивая из них подробности "болезни". Потом им предлагалось описать на бумаге свои фантазии, после чего врач задумчиво хмурил лоб и вкрадчивым голосом рассказывал об "одном знакомом, который, вероятно, смог бы им помочь". Многие женщины хватались за это предложение, как за последнюю надежду, их не пугало даже то, что всё будет по-настоящему. А предприимчивый доктор получал свой очередной гонорар от Виктора Степановича. Поскольку таких врачей в его услужении было немало, очередные жертвы находились почти каждый месяц.
Женщины-нимфоманки, как правило, были постарше, чем те, которых насильно приводили мужья, и обходились менее выгодно, но Виктор Степанович любил разнообразие.
Летом учениц было значительно больше. Многие проводили в этом доме свой отпуск. Первая пташка залетела к нам, как я уже писал, в начале июля, на ней я остановлюсь подробнее, но лишь по той причине, что для меня она была первая во всех смыслах этого слова.
Я увидел её через окно в своей комнате, когда звук остановившегося автомобиля разбудил меня. Молодая женщина, лет двадцати трёх, высокая, с длинными тёмными волосами. Она вышла из машины, и, как-то испуганно пригнув голову, проследовала в дом. Из машины следом вышел ещё какой-то человек, скорее всего её муж, он некоторое время разговаривал с Виктором Степановичем, после чего уехал.
В тот же день мне выдали новую одежду.
Владимир Николаевич и его смиренная пышненькая супруга зашли в мою комнату, в руках у Вали был чемодан. Она поставила его передо мной на пол, сев на колени, и открыла защёлки. Внутри оказался сшитый по моему размеру необычный костюм. Кожаные штаны, вроде тех, что носили металлисты, белая кружевная рубашка, какой-то старомодный, но красивый камзол и, что мне понравилось больше всего, чёрные сапоги с блестящими металлическими пряжками. Кроме этого всего в чемодане находилась короткая плётка-многохвостка. Я неуверенно перебирал все эти вещи, пока Валя не стала ласково поглаживать мою руку, обращая моё внимание на свою скромную персону. Я удивлённо посмотрел на Владимира.
- Это теперь твой сценический костюм, - усмехнулся тот. Меня проводили в ванную, где Валя прислуживала мне в качестве служанки. Почему-то я даже не возбудился от её прикосновений, мне не очень нравилось, что меня моют, словно маленького. Потом она помогла мне одеться в новый наряд и, опустившись на колени, вручила мне мою плётку.
- Зачем она мне? - спросил я в недоумении.
- Теперь это Ваша личная плётка, часть костюма, - произнесла Валя, не поднимая головы. Я уже привык к её почтительному тону, и хотя со стороны странно было видеть, как сорокалетняя женщина подобострастно ползает у ног тринадцатилетнего подростка, я научился воспринимать это как должное.
- Можете испробовать её на мне, - добавила Валентина, я так и не понял по её голосу, действительно ли ей этого хотелось.
- Становись раком и оголи зад! - приказал я, не столько потому, что мне очень хотелось испытать свою личную плеть, сколько потому, что я был зол на женщину из-за её навязчивого прислуживания в ванной.
Валя тотчас задрала своё платье, под ним ничего не было, передник служанки болтался между её ног, когда она встала на четвереньки. Я со всего размаху прошёлся по её толстым ляжкам, Валентина только стонала. Сколько силы я не пытался вложить в удар, ни одного крика это не вызвало. Я прекратил порку и приказал Вале подняться.
- Простите, молодой Господин, я должна была сказать Вам, эта плётка не для порки, а для красоты, - я заметил какую-то насмешку в глазах женщины, и понял, что наедине эти женщины не слишком боятся меня.
Буркнув что-то сердитое, я смущённо выпроводил рабыню за дверь. Как раз в тот момент ко мне зашёл Виктор Степанович.
- Доброе утро, Артур, мой мальчик, - сказал он отеческим тоном, к которому я уже привык за последние недели.
- Доброе утро, Виктор Степанович, - ответил я ему.
Он оглядел меня в новом наряде и, пожалуй, остался доволен.
- Вот теперь я надеюсь, что смогу тобой гордиться, - произнёс он, присаживаясь на мою кровать и жестом указывая мне сделать то же самое, - помнишь, когда-то я говорил, что ты будешь принимать участие в обучении рабынь? Сегодня к нам привезли одну такую. Предупреждаю, она сильно отличается от Валентины и Любы, что бы ты ни увидел, ты должен повиноваться моим указаниям. Понятно?
Я кивнул.
- Я на тебя надеюсь, - добавил Виктор Степанович, - привыкая к своему костюму, скоро за тобой придут.
Он вышел, как всегда, закрыв дверь на ключ. Эта странная предосторожность казалась мне неуместной и непоследовательной. Степень моей свободы в этом доме была последние дни куда выше, чем в начале моего "заключения". Но я не решался спросить, зачем меня запирают на замок, боясь, что за этим увидят моё желание устроить побег. Признаюсь, я совсем не хотел убегать. По крайней мере, на тот момент.
Новенькую звали Марина. Когда я в сопровождении Игоря зашёл в тёмный зал, она стояла в той самой одежде, в какой её привезли, напротив кресла Виктора Степановича и испуганно-изумлённо глянула на меня. Я, немного смущаясь, рассматривал её красивое молодое лицо, стройную фигурку в облегающем платье, очаровательные ножки в туфельках с высокими каблуками. Она действительно была красивой, таких молодых женщин я когда-то видел обнажёнными и доступными в своих грёзах, и едва верил, что скоро увижу это наяву.
- Снимай платье, Марина, - спокойно произнёс Виктор Степанович. Девушка глянула на него и решительно замотала головой.
- А в чем дело? - спросил хозяин дома.
- Сергей сказал, чтобы я слушалась вас, но я не собираюсь выполнять подобные приказы, - отвечала она с волнением в голосе, - это неприлично, я рассчитываю, что со мной будут обходиться, как с женщиной.
Я был удивлён поведением этой смазливой сучки, на минуту в памяти моей всплыли старые, доканикульные, представления о морали и приличиях.
- С тобой и обходятся, как с женщиной. Ты не знаешь, зачем тебя привезли сюда? - произнёс Виктор Степанович, - в твоей глупенькой головке всё немножко не так, и наша задача - это исправить. И активное содействие убережёт тебя от страшных неприятностей.
Девушка промолчала.
- Теперь снимай платье, да поживее!
Гостья уставилась на меня так, словно я был чем-то абсолютно неуместным здесь, и сказала капризным тоном:
- Хорошо, я сниму платье, как вы просите, но пусть этот мальчик выйдет из комнаты.
Я с возмущением посмотрел на Виктора Степановича, но тот лишь расхохотался и промолвил:
- Этот мальчик останется здесь. Мне ещё раз повторить приказ?
Закусив губу от стыда, Марина неторопливо сбросила на пол своё платье, оставшись стоять в красивом кружевном белье и чулках. Мне стало жарко, я с нетерпением ждал продолжения. Было занятно следить за тем, как женщина из упрямства пытается воспринимать приказы, как просьбы, а унижение, словно нечаянное неудобство.
- Хорошо, теперь ответишь на несколько вопросов, - произнёс хозяин дома, - сколько тебе лет?
- Двадцать четыре, - ответила гостья.
- Сколько тебе было, когда у тебя начались менструации?
- Какое вам дело? - возмутилась Марина. Она была странной, эта барышня, неужели ей действительно хотелось неприятностей? Виктор Степанович махнул рукой Владимиру, тот сделал какую-то запись в блокноте.
- Запомни, дорогая, твоя грубость будет в своё время наказана, лучше обдумывай свои слова. А теперь отвечай на мой вопрос, - в руке мужчины появился хлыст. Он похлопал им по ладони, внимательно глядя в зрачки невольницы. Та как будто очнулась, какое-то новое выражение промелькнуло у неё на лице.
- В одиннадцать лет, - произнесла она скороговоркой.
- Когда ты начала мастурбировать?
Марина покраснела и, с трудом подавив непроизвольную фразу негодования, уставилась в пол возле своих ног. Я видел, как её плотные груди воздымались при вдохе, мне хотелось подойти и взять их в руки.
- Ты любишь боль, Марина? - спросил Виктор Степанович, подойдя к ней поближе. Его голос был удивительно равнодушным и каким-то усталым. Даже я испугался, когда внезапно в комнате прозвенела сильная пощёчина. Женщина согнулась пополам, она не могла даже плакать от удивления и страха. Тяжело охая, она пыталась глубоко вдохнуть, но спазмы приближающейся истерики мешали ей. Хозяин дома взял её за волосы и выпрямил. Её глаза быстро заморгали, словно она боялась следующей оплеухи.
Виктор Степанович отпустил её и отошёл назад.
- Мне повторить вопрос? - сказал он тихо.
Марина покачала головой. Она закрыла глаза, я видел блестящие ручейки на её щеках. Женщина как-то сразу стала сутулится, что-то невидимое давило сзади на её шею. Спустя секунд десять она едва слышно произнесла:
- В пятнадцать.
Игорь хмыкнул и сказал:
- Врёшь, раньше.
Женщина бросила на него быстрый укоризненный взгляд. До сих пор она словно делала вид, что в комнате кроме неё и Виктора Степановича никого нет.
- Ладно, правду мы потом выясним на нашем "детекторе лжи". - Сказал хозяин дома. - А теперь, дорогуша, покажи нам свои сиськи. Снимай лифчик.
Я снова почувствовал на себе её взгляд. Это злило меня. Я хотел подойти к ней и сделать то, что сделал Виктор Степанович, но я привык действовать по указанию старших.
- Сергей узнает об этом, ему это не понравится. - Произнесла Марина, отходя дальше к стене.
- Сергей сказал, чтобы мы драли тебя как сидорову козу, если ты не будешь выполнять любые приказы, - ответил ей хозяин дома.
- Нет... - прошептали губы пленницы, - он не смог бы так поступить со мной. Он любит меня.
- Возможно, но ещё больше он любит послушных девочек.
Напряжение становилось тягостным, я жаждал узреть, как затрясётся молодая грудь, когда чёрная материя будет стянута с неё. Но Марина не торопилась меня обрадовать. В нерешимости она то поднимала руки к груди, то опускала их. Я ждал, когда её, наконец, отхлещут кнутом.
- Ладно, - сказал Виктор Степанович, - Володя, позови жену.
Скоро вошла Валя. Шла она нагишом, что было довольно странно. Кроме того, к её соскам были прицеплены прищепки, от которых шли цепочки с болтающимися довольно крупными гирьками. Её тело было покрыто свежими следами порки. Судя по быстроте её появления, я решил, что она ждала где-то в соседней комнате, скорее всего, стоя на коленях в таком виде.
Марина изумлённо смотрела на неё. Валя в свою очередь с интересом разглядывала новенькую.
- Вот это Валентина, наша служанка, - сказал Виктор Степанович, - Валя, объясни Марине, зачем в мире существует такое существо, как женщина.
Валентина улыбнулась и, глядя в глаза гостье, счастливо-послушным голосом промолвила:
- Мы с тобой женщины, милая, и это значит, что мы должны быть верными служанками своих господ. Смысл нашей жизни в том, чтобы выполнять их приказы и доставлять им удовольствие. Конечно, я тоже не всегда хорошо себя веду, и меня наказывают. Что поделаешь...
Марина смотрела на Валю с нескрываемым отвращением. Она старалась не останавливать взгляд на её груди и выбритом лобке, пронзённом несколькими медицинскими иглами. После произнесённого монолога рабыня стала на колени в углу, лицом к нам и привычно опустила голову. Сегодня она вела себя на удивление покорно. Впрочем, ведь её соски нестерпимо болели, и шрамы по всему телу ещё ныли, а это как ничто другое наделяет служанку благоразумием.
- Оголи груди, быстро, сука! - сказал Виктор Степанович неожиданно громко и резко. Он подошёл на метр к Марине и смотрел ей в лицо. Её руки снова дёрнулись к лифчику, потом опустились, Марина зажмурилась, её руки повторили движение, зацепились за ткань белья и сдёрнули её вниз. Вот они, белоснежные дыньки с красными ниппелями, которые я так жаждал увидеть. В тот момент я почему-то не стал размышлять о том, что скоро их пронзят спицы, исполосуют плети. Я просто любовался упругой молочной кожей, стыдливым подрагиванием вожделенной плоти.
- Артур, иди сюда, - услышал я приказ. Я подошёл, ощутил запах молодого женского тела, Марина не открывала глаз, я слышал её сдавленное дыхание.
- Неужели тебе стыдно, крошка? - спросил у неё Виктор Степанович, - а ты любишь, когда у тебя между ног лижут? Попроси этого мальчика, может он согласится облизать твою киску.
Женщина издала сдавленный звук, мне показалось, она борется с плачем. Мне действительно хотелось поласкать языком её расщелину, но одновременно я чувствовал какое-то презрение к женскому телу, к его обманчивой соблазнительности. Валя в углу демонстрировала истинную анатомию дамского организма, как его физический, так и психологический аспект. Марина, красная от стыда и вспотевшая от негодования, была лишь более ранней стадией развития этого организма.
- Снимай трусики, шлюха! - скомандовал хозяин дома, со всего размаху шлёпнув гостью ладонью по ягодице. Та неловким движением сохранила равновесие и, растерянно оглядываясь по сторонам, словно ища какую-то спасительную точку, на которой она смогла бы задержать взгляд, стала стаскивать свои трусы. Она делала это совсем не так, как женщины в фильмах, или служанки в этом доме. Женщины в фильмах устраивали целую сцену из простого акта окончательного обнажения, Люба и Валя снимали трусы так, словно нашкодившие школьницы перед родным отцом, а Марина была похожа на посетительницу женской бани. Я никогда не был в женской бане, но мне почему-то подумалось, что именно там так аккуратно и одновременно неуклюже спускают этот предмет белья на бёдра, а затем переступают сначала одной ногой, потом другой... Она старалась делать это быстро, но я не почувствовал в этой спешке желания поскорее обнажиться. Должно быть, процесс раздевания не нравился ей больше самой наготы.
- Вот так, хорошая девочка, - похвалил Виктор Степанович, поглаживая Марину по голове. Я даже не понял, было ли это насмешкой или естественным жестом.
- Артур, проверь её щёлку на влажность.
Я запустил пальцы в шелковистую поросль. Горячая плоть дрожала и пыталась сжаться. Но я проник между её половых губ средним пальцем и пошевелил там.
- Она почти сухая, мне кажется... - сказал я внезапно охрипшим голосом.
- Так надо её немножко расшевелить, - произнёс Виктор Степанович. Игорь принёс коробку с бельевыми прищепками, мы стали цеплять их по всему телу Марины. Хозяин дома защёлкнул две прищепки на сосках, пристроил несколько между ног барышни, а я с двумя другими мужчинами, рассаживали из, словно пиявок, по остальной площади женского тела. Некоторые "пиявки" отцеплялись, тогда мы пристраивали их на место снова. Скоро около тридцати разноцветных прищепок украсили плоть Марины. Женщина тихо постанывала. Я думаю, ей было очень стыдно выдавать свою боль. Она стояла по стойке смирно, словно боялась чего-то худшего и смотрела на меня. Я чувствовал на себя этот странный взгляд, когда оттягивал её кожу для "зубов" очередной игрушки, я чувствовал его на себе, когда нагибался поднять с пола прищепку, и, признаюсь, мне было как-то неловко, не знаю, почему.
Надо сказать, Марина так и не попросила меня полизать её вагину. Её водили по комнате на поводке, и я ездил на ней, как на пони, легонько стегая хлыстом. Новенькую не особенно сильно мучили в первый раз. А в конце вечера все по очереди её изнасиловали, я тоже. Более того, я был первым. Может быть, для кого-то тот вечер был не самым приятным, я же тогда стал мужчиной. Марина была моей первой женщиной, и, надо сказать, из всех взрослых сучек, она больше всего доставила мне удовольствия. Хотя я не помню своих ощущений. Вспоминается гордость, когда я вытащил свой дёргающийся стручок из её горячего влагалища, и устало произнёс "отличная пизда!". Сейчас мне забавно вспоминать тот момент, я по-детски подражал тем, кто перетрахал десятки женщин, но в комнате никто не засмеялся.
Сношали Марину на столе, а не раком в деревянных кандалах, как обычно служанок, Валя держала её голову (руки и ноги были привязаны). Я видел эти гирьки болтающиеся над искажённым лицом Марины, слышал её тяжёлое дыхание и вскрики. Я ловил себя на мысли, что она была прекрасна в тот момент, мне хотелось поцеловать её в губы. Но я не стал этого делать.

На следующий день я стал свидетелем более жестоких игр с новенькой. Сначала её секли по заднице, подвесив за ноги вниз головой, потом точно так же по груди. В конце концов, в её влагалище налили расплавленного воска. Она кричала так, словно это был свинец, и я понял, что хотел бы это остановить, если б мог. Когда её сняли, она ползала по полу и выла, не обращая внимания на присутствующих.
Потом началось ещё более неприятное для меня зрелище. Марину приковали к стене, так, что она не могла даже пошевелиться, и стали прокалывать её груди железными спицами. Сначала их хотели раскалить на огне, но потом подумали, что следы будут заметнее, а Сергею это вовсе не надо, и прокололи просто так. Тогда я впервые зажал уши при исполнении экзекуции. Её истязали более жестоко, чем Любу или Валю. Результатом было Маринино слёзное признание в том, что она грязная сука и лгунья и на самом деле онанизмом начала заниматься в третьем классе.
Каждый день после всех унижений и мук Марина удостаивалась своеобразной чести быть моей любовницей. Прошли четыре дня воспитания, прежде чем она начала просить меня об этом на коленях.
Я не хочу останавливаться ещё подробнее на рассказе об этой женщине. Как и все остальные, она перестала волновать меня уже после нескольких сцен, свидетелем и участником которых я был.
Тем более, что скоро в доме появилась Нина. Она была полной противоположностью Марины, как внешне, так и внутренне. И причина её появления здесь, также отличалась. Нина была лесбиянкой с садистскими наклонностями, она работала начальницей детского дома и испытывала особую страсть к симпатичным девочкам лет пятнадцати-шестнадцати. Начальница запиралась с одной из воспитанниц в своём кабинете, раздевала девчушку догола и порола солдатским ремнём, который хранила в сейфе вместе с документами. Потом Нина целовала заплаканное лицо несчастной и лизала её клитор. После, окончательно возбудившись, устраивалась мандой на губах девочки и заставляла ту доводить её до оргазма. Этот сценарий повторялся с пятью или шестью воспитанницами детского дома, потом кто-то узнал и начал шантаж. Этим кем-то был один из приятелей Виктора Степановича, который поставил Нину перед выбором: огласка или пара дней рандеву "на даче друга".
Таким образом, однажды вечером в комнате для наказаний я увидел стройную брюнетку лет тридцати пяти, которая просила не бить её слишком сильно. Естественно, её заставили подробно описать все развлечения с малолетними красотками. Память её освежалась солдатским ремнём что, наверное, был точной копией того, который остался в сейфе. Ирония судьбы оставляла на ягодицах Нины отпечатки в виде звёзд: били её в основном пряжкой.
Договор был составлен на три дня, и, возможно, поэтому истязания не прекращались ни на час. Я знаю, что даже ночью Нина спала с бананом в анусе и, если вдруг кто-то из мужчин к ней заходил, должна была беспрерывно целовать всё тот же злосчастный солдатский ремень, для этой цели оставленный возле её губ.
Нину я не сношал. Зато мне позволили лазить рукой в её анальное отверстие. С точки зрения гигиены это, возможно, было не самое лучшее занятие, хоть я и надевал медицинскую перчатку. Но, я думаю, стоило всё это проделывать, хотя бы для того, чтобы ощущать этот затравленный взгляд дебелой начальницы на своей руке, пока перчатка со звонким хлопком надевалась, и слышать тихое "о нет", когда горячие половинки задницы охватывали мою любопытную кисть. Да, рука подростка была поменьше руки взрослого мужчины, думаю, с Игорем или Володей такой номер бы не прошёл.
В последний день пребывания Нины в этом доме, её подвергли особенной пытке. Туго перевязав верёвками груди у основания, женщину подвесили за них к потолку. Пока она болталась так с кляпом во рту, раскалёнными на огне спицами ей прижигали волосы на лобке и били по заднице плетью с узелками на концах, превращая пухлые ляжки в красно-синие холмы. Мне не было её ничуть жалко, в её лице читалась былое презрение к мужчинам и гордость, теперь же она превращалась в настолько жалкую тварь, что послушно лакала из миски мочу других рабынь.
И Нина и Марина уже покинули нас, когда привезли Свинью. Я не знаю, как её звали, эту тётку, её все называли Свиньёй, и теперь я пишу это слово с заглавной буквы, потому что в том доме оно было ей именем.
Я уже рассказывал о зарабатывающих на сексуальных странностях пациентов психологов, которые поставляли воспитанниц Виктору Степановичу. Свинья была одной из таких пациенток. Этой женщине было лет сорок - сорок пять, она не была стройной, но и до Валентины ей было далековато. Большое белое тело, коричневые соски, густая рыжая поросль между ног - вот, что я помню о своих первых впечатлениях от Свиньи, которую мне почему-то с первого же взгляда стало немного жаль, такой униженно-развратный вид она имела. Абсолютно уникальное создание, сумевшее пробудить во мне новые эмоции, что стоило мне побоев.
Я дословно узнал, что написала она в своей записке, когда врач попросил её описать свои фантазии. Свинья сама зачитала всё вслух, стоя перед нами на коленях нагишом. К сожалению, я не могу здесь привести текст этого занятного повествования, потому что не обладаю феноменальной памятью, но смысл его был следующий. Свинье снился часто один и тот же сон: она живёт в сарае с животными (оттуда, наверное, и её кличка), ест из собачьей миски вместе с псами и справляет нужду в одном уголке своего загончика. Ещё она написала, что в этих снах иногда присутствовал хозяин животных, который пинал её сапогом в брюхо и заставлял слизывать с него пыль и грязь. Иногда она видела, как её били хлыстом, но боли она во сне не чувствовала.
Я думаю, Виктору Степановичу был заранее известен текст этой записки. Потому что Свинье было приказано явится в этот дом весьма необычным образом. Её довезли на машине до пригорка в километре отсюда. Потом женщину раздели догола и заставили обнажённой в одиночку на четвереньках ползти сюда через луг. Ей сказали, что это будет то самое психологическое испытание, выдержав которое, она автоматически становится затворницей специального лечебного учреждения сроком на две недели без права преждевременного отказа от "лечения".
Не думаю, что Свинья верила в законность таких методов, но я точно знаю, хоть и не видел своими глазами, что она исцарапалась до крови, добираясь сюда на четвереньках, однако не повернула назад.
Эту рыжеволосую тётеньку определили в подвальное помещение, где ей насыпали соломы у стены и поставили миску. Она была постоянно прикована тяжёлой цепью к кольцу в стене, цепь шла от её ошейника, который не снимали до конца срока. После процедуры знакомства, когда Свинья голой стояла перед нами на коленях и читала своё "прошение", её сразу же поместили в подвал. Первых четыре дня её совершенно не били и практически не мучили.
Кстати, в то же время, лично у меня обязанностей прибавилось. Три раза в день я спускался в подвал, зажигал свет (если был вечер, и подвальное окошко не давало светла), потом наливал из ведра специальное пойло в железную миску и смотрел, как Свинья лакала его. Свинью заставили испражняться при мне. Её это не очень нравилось, вид у неё был нерешительный, но она подчинялась. Впрочем, такое зрелище мне самому было не очень по душе. Хорошо хоть убирать за ней меня не заставляли, этим занимались Люба или Валя.
У Виктора Степановича была собака, огромный, устрашающего вида чёрный дог. На самом деле это было абсолютно безобидное животное с аристократической кличкой Граф.
Несколько раз я становился свидетелем того, как наши служанки играли с ним нагишом на полу большой комнаты. Одна, например Люба, ползала под псом, хватая губами его собачье достоинство, в то время, как Валя держала Графа, разговаривая с ним и гладя его по короткой шерсти. Потом они менялись. Было даже в какой-то мере смешно наблюдать, как женщины пытались засадить в себя здоровенный, необычной формы член пса. Если им это и удавалось, то в скором времени фаллос выскальзывал наружу, так что секс с собакой превращался в самое настоящее мучение. Может быть служанкам этого и надо было? Я не знаю.
Сам Граф сношал женщин только в присутствии своего хозяина, Виктора Степановича. Впервые я увидел, как он делал это со Свиньёй.
Дога привели в подвал и подвели в стоящей на коленях женщине. Та послушно выпятила зад, облокотившись грудью на усыпанный соломой холодный пол. Граф понюхал её половые губы, лизнул их, чем вызвал у женщины стон удовольствия, потом как-то очень осмысленно глянул на хозяина и в один момент очутился на торсе Свиньи. Поскольку он не мог попасть членом в отверстие, мне было приказано ему помочь. Когда собачий поршень в бешеном темпе стал двигаться во влагалище женщины, та испустила долгий протяжный вопль наслаждения. По настоянию Виктора Степановича я брызнул струёй своей мочи в открытый рот Свиньи, та с заметным наслаждением стала её глотать. Тут Виктор Степанович ударил женщину сапогом в бок. Не очень сильно, но ощутимо... Пёс кончил, белая нить свисала с его фаллоса, и Свинье было приказано вычистить собачий орган языком. Пока она занималась этим, хозяин бил её бамбуковой тростью по ляжкам и ягодицам.
Подобные сцены проходили ежедневно, сценарий их почти не менялся. Это была та самая половая жизнь, о которой мечтала эта женщина.
Однажды я лежал у себя в комнате и читал книгу маркиза де Сада, как вдруг услышал дикие вопли, доносящиеся снизу. Они неплохо сочетались с сюжетом книги, но всё-таки поразили меня. Поскольку мою дверь уже не запирали, я мигом слетел в подвал и увидел примерно такую картину: Свинья лежала на животе, а на спине её расположился Игорь, который наносил уколы ножом с тонким лезвием в зад женщины. Я увидел кровь, и даже моё уже привыкшее к жестоким забавам сознание немного помрачилось. Как ни комично это выглядело для циников вроде Виктора Степановича, молча и с улыбкой наблюдавшего эту сцену, Свинью натурально резали. Конечно, такие уколы не были опасны для жизни, но мне всё это показалось совершенно диким и отвратительным. Я выбежал из помещения и услышал голос Виктора Степановича:
- Артур!
Я вернулся, в глазах у меня стояли слёзы.
- Артур, ты куда?
- Я пойду лучше, Виктор Степанович... - произнёс я тихо, боясь, что мужчина заметит мокрое состояние моих глаз через дрожь моего голоса.
- Никуда ты не пойдёшь, мальчик, - мягко произнёс он, - что стряслось, тебе жалко это животное? Мы ведь не сделали ему ничего плохого. Просто я подумал, что Свинья должна иметь некоторое представление о своём итоговом предназначении...
Дальше я не слушал, я всё-таки вышел и пошёл прочь, не обращая внимания на оклики. Да, в тот день меня выпороли. И мой уже ставший гладким и белым за последнее время зад снова покрылся паутиной шрамов. Но я, наверное, в том доме это был мой первый по-настоящему мужской поступок. Я презираю женщин, больших взрослых самок, социально окрепших и порой вовсе эмансипированных, но это существо, валяющееся на солому, было не женщиной, точнее не человеческой женщиной, и прекрасно это понимало. Моя любовь и сострадание к животным проявились так отчётливо именно в тот день. Думаю, если бы на момент моего появления в подвале проколы ягодиц несчастной Свиньи не прекратились, я бросился бы на Игоря с кулаками. И пусть бы меня потом избили до полусмерти...
На несколько дней я впал в состояние неуверенности, унижения, которым подвергались женщины в этом доме перестали приносить мне такое удовольствие, как раньше, и, если бы не Маша, это состояние могло бы затянуться.
Маше было семнадцать лет, на вид она не слишком отличалась от совершеннолетней женщины, единственное, что выделяло её из категории молодых блядей - тонкая природная красота в сочетании с девственностью.
Честно сказать, я толком и не знаю, что занесло эту девушку в нашу обитель. Её фигуру окружала необыкновенная таинственность, мне постоянно казалось, что эта барышня - монашка, пойманная в сети дьявола. Маша напоминала мне некоторых героинь маркиза де Сада, которая читал по настоянию Виктора Степановича. Стоит описать внешность этого существа, потому что самая главная тайна, не раскрытая мной до сих пор, скрывалась в его облике.
Представьте себе темноволосую еретичку, сжигаемую на костре инквизиции, девственницу, как все ведьмы, но не имеющую никакого отношения к колдовству и секретным учениям. Лицо ангела, родинка над губой, волосы не такие уж прямые, глаза карие, а не чёрные, носик с крошечной горбинкой, которая совсем не портит его форму. Возможно, в Маше даже текла еврейская кровь, в то время я не очень-то разбирался в национальностях, поэтому мне трудно говорить наверняка. Фигура у этой девушки была восхитительная, я не мало насмотрелся голых женских тел, как на видео, так и в доме Виктора Степановича, Маша казалась мне самой привлекательной в сексуальном плане. Даже если учесть, что в её движениях, голосе, взгляде не было ни намёка на вульгарность или похоть, и всем своим видом она создавала впечатление девственницы, не знающей даже о том, откуда дети берутся, хотя, конечно, знала, даже если учесть всё это, никто из рабынь не вызывал такого сексуального желания у меня и у других обитателей дома, как Маша.
Её красота было полной противоположностью красоты Марины, моей первой любовницы поневоле, и, как будто усиливаемая природными чарами ведьмы, легко побеждала в этом соперничестве.
Машу я впервые увидел, когда Игорь подозвал меня к тайному окошку и позволил посмотреть на содержимое одной из комнат дома. Внутри был полумрак, когда мои глаза привыкли к нему, я увидел прелестное создание, неподвижно стоящее у тёмного вечернего окна и рассматривающее последние красные проблески солнца. Это и была Маша. Ветер из форточки слегка шевелил её изумительной красоты волосы, я не видел её лица, но готов был поклясться, что она прекрасно, и это была правда.
В этот день сеанс обучения рабынь проходил позже, чем всегда. Примерно в одиннадцать-двенадцать вечера мне приказали одеть мой костюм и явиться в комнату пыток. Там было темно, горели свечи. Маша вошла, сопровождаемая Виктором Степановичем. На ней была тёмная блузка и длинная юбка, тонкие каблучки стучали по твёрдому полу, когда она ступала. Свет огоньков её глаза встретили ответным блеском, даже губы поблескивали сквозь густой полумрак помещения. И всё-таки в каждом её движении чувствовалось что-то монашеское, она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но её волнение стояло в воздухе, как запах смирны. Я увидел её лицо, и мне стало даже не по себе от этой невинно-демонической красоты. Она была бы похожа на юную королеву, если бы сквозь гордое величие природного благородства не проступали неуверенность и страх.
- Видишь сколько тут мужчин, Маша? Кого ты выберешь себе в любовники, кто лишит тебя целки? - сказал Виктор Степанович таким голосом, словно эта фраза была частью театральной сцены. Маша испуганно посмотрела на него и тотчас опустила глаза. Я услышал её вздох и заметил, как на секунду задрожали её плечи.
Виктор Степанович расстегнул ширинку своих кожаных штанов и вытащил свой большой, но вялый пенис.
- Потрогай-ка вот это... Разве тебе не хочется потрахаться?
Маша покраснела так, что даже при плохом освещении это было очень заметно. Она искоса глянула на мужской фаллос, тотчас отведя глаза в сторону. Но потом её взгляд вернулся к члену, хоть она и пыталась это скрыть.
- Ну, давай, потрогай. Ты ведь такая же шлюха, как и все, почувствуй это, - Виктор Степанович взял руку девушки и потянул её к своему члену. В последний момент Маша одёрнула кисть и отпрянула в сторону.
Хозяин дома бросил взгляд на Владимира, тот моментально кинул ему тонкую бамбуковую трость. Виктор Степанович толкнул Машу к стенке и со всего размаху ударил тростью по её юбке там, где выделялась кругленькая попка. Девушка взвизгнула и, в один миг развернувшись лицом к обидчику, стала потирать руками свой задок.
- Зачем?.. - только сказала она, пытаясь перебороть плач.
- Чтобы ты не была такой непослушной, - мягко сказал Виктор Степанович, - повернись лицом к стене и обопрись на неё руками, наказание не закончено.
- Нет, не надо... - прошептала Маша, заикаясь от страха и стыда, - я... я потрогаю это.
Виктор Степанович рассмеялся и, ничего не ответив, поставил девушку в удобную для порки позу. Та сильно не сопротивлялась, явно опасаясь, что будет ещё хуже, но я видел, как неловко она себя чувствует.
- Пять ударов. Считай вслух, - произнёс мужчина и, взмахнув тростью, ударил по прикрытой юбкой попке.
- А-ааа!.. Один, - голос Маши дрожал так, что это "один" было лишено гласной "и".
Она сосчитала все пять ударов, иногда приходилось ждать десяток секунд, прежде чем она сможет вздохнуть от боли и произнести следующую цифру.
- А теперь разденься и покажи нам следы на твоей заднице, - сказал Виктор Степанович.
Девушка не торопилась исполнить его приказание. Она закрыла своё прекрасное лицо руками, съёжившись от страха и стыда. Её ножки нерешительно переступали взад-вперёд, она явно не знала, что выбрать - боль или унижение. Ей помогли осуществить этот выбор.
- Так, становись опять к стене, ещё десять ударов, - сказал Виктор Степанович, потирая трость.
- Нет-нет, подождите...- взмолилась Маша, - я сейчас, мне просто так неудобно раздеваться, я никогда ещё не обнажалась перед мужчинами...
Сгорая от стыда, Маша сняла юбку, под ней были трусики, неожиданно сверкнувшие своей белизной. Мне было приказано подойти и оголить верхнюю часть её тела, сама она замялась и опять переступала с ноги на ногу, не решаясь продолжить.
Когда я подошёл, Маша изумлённо ждала моих рук. Я расстегнул пуговицы на её блузке, скинул её на пол. Потом стащил лифчик, в этот момент девушка почему-то расплакалась. Я удивился: она терпела удары тростью, а голые сисечки на виду у четверых мужчин, один из которых был тринадцатилетним подростком, расстроили её до слёз. Не спрашивая у взрослых разрешения, я схватил белую тёплую плоть и стал мять в своих ладонях. Меня не остановили, только Маша вдруг схватила меня за руки и попыталась отстраниться, шепча: "пожалуйста, не делай этого, мне неприятно".
- Сними с неё трусики, Артур, и оттрахай в попу, - сказал кто-то сзади.
Маша сжала ноги так сильно, что узкая полоска ткани не протискивалась между её бёдер. Я оголил её идеальной формы зад и кучерявый лобок, чувствовал запах её девственной щели, но никак не мог до конца стащить с неё трусы.
Тут над головой у меня раздался хлопок и Маша, истошно закричав, присела рядом со мной, повалившись затем на спину. Она двумя ладонями схватилась за свою правую грудь и рыдала, забыв про трусики, которые сами собой соскользнули на её колени.
- Сопротивляться будешь, сучка? - услышал я сзади злой голос Виктора Степановича.
Он схватил девушку за волосы и потянул к себе. Жадно он приник к её губам, всасываясь в них, потом лизал шею и ушибленную грудь, другой рукой шлёпая вторую сиську. Потом Машу поставили на четвереньки, Игорь и Владимир держали её, Виктор Степанович водил своим членом по её лицу, а я пристроился сзади, чтобы засунуть свой пенис к ней в попу.
Это было очень непросто. Мало того, то узкая дырочка не хотела пропускать даже член подростка, так Маша ещё изо всех сил брыкалась. Я слышал её умоляющий голос: "уберите его, я не хочу не надо...". Потом она даже сказала: "лучше не туда...", что развеселило мужчин, а потом она стала натурально просить, чтобы её поимели в естественной форме. Но в тот самый момент, мне удалось, наконец, почувствовать тесноту её ануса своим членом и я стал двигаться вперёд назад, вцепившись руками в её бёдра, словно приручал дикое животное. Мои ногти оставляли красные следы, и вовсе не потому, что я специально её царапал, просто девчонка рвалась, как сумасшедшая. Её стали стегать плетью по спине, потом подняли на колени и начали полосовать грудь. Мне удалось сохранить своё положение внутри её попки, и, хотя двигаться стало труднее, я продолжал её сношать, обнимая за талию.
Её волосы щекотали мне лицо, я был на вершине блаженства и даже не заметил своего оргазма. Мой член выпал из расширившейся дырочки, меня прогнали в ванную, а Машку били и истязали, пока она не стала ползать за мужчинами на коленях, упрашивая их лишить её девственности. Но я знаю, что никто не стал входить к ней во влагалище, и, возможно, когда её отпустили из нашего дома, она всё ещё была девственницей.
На следующий день я понял, чего хотели добиться от неё мучители.
Маша снова пришла и снова в том же наряде. Теперь на виду у неё положили трость, и поэтому девушка стала раздеваться сама.
Она краснела, невольно закрывалась, когда её побитые, но по-молодому упругие сиськи выползли из лифчика, трусики она снимала, наверное, минут пять. Если Марина когда-то старалась побыстрее покончить с процедурой раздевания, то стыд Маши проявлялся иначе. В том была её неопытность. Она долго теребила резинку трусов, переминаясь с ноги на ногу. Потом Виктор Степанович взял трость и просто поднял её голову Маши, задев за подородок. Девушка закрыла глаза от стыда и дрожала. У неё даже зубы стучали, а уж цвет кожи лица был как никогда далёк от совершенной белизны. Выгибая шею, она сняла свои трусики и мяла их в ладонях. Виктор Степанович надел ей их на голову так, чтобы влажная часть касалась её лица. Потом заставил девушку нагнуться вперёд, раздвинуть руками половинки ягодиц и просить, чтобы её взяли в зад.
Мне кажется, не будь лицо девушки скрыто от наших глаз, она так и не сумела бы побороть себя, и пришлось бы применить трость. Но, пользуясь тем, что никто не видит её глаз, Маша выполнила то, что от неё требовали, и я снова был первым, кто поимел её анальное отверстие.
После того, как все повторили за мной, дырочка Маши ужё не стягивалась. Хорошо, что предварительно, её заставили прочистить всё с помощью клизм.
А потом началась главная потеха. Её секли по попе, после каждого удара Маша просила лишить её девственности. Таков был приказ Виктора Степановича.
Хозяин наслаждался, и я понимал, что просьба девушки останется невыполненной, даже не смотря на то, что эта просьба едва ли исходила от сердца. Садизм заключался не в лишении Маши удовольствия быть женщиной, а в унижении, которому она подвергала себя, умоляя об этом.

Увы, я отвлёкся от темы моего рассказа. На самом деле я собирался повествовать не об этих подавленных и нелепых кусках плоти. Их было много, гордые и сломленные, терпеливые и слабые, лесбиянки и мазохистки, урофилки и зоофилки, бедные жёны садистов и возмущающиеся красотки. За почти три месяца моего пребывания в этом доме я видел самых разных женщин, и все они, в конце концов, униженно ползали, умоляя не бить их и не тыкать иглами в соски.
Я не знаю, кем бы я был сейчас, и чтобы думал обо всём этом, если бы однажды в дом, где я был свидетелем мук рабынь и служанок, не вошёл хрупкий невинный ангел с русой чёлкой и нежным именем Аня.

Перейти ко 2-й части рассказа
Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную